Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
26 Мая 2018, 19:37:22
Начало Помощь Календарь Войти Регистрация

+  Форум истории ВЧК ОГПУ НКВД МГБ
|-+  Основные форумы
| |-+  1922-1934 ГПУ - ОГПУ
| | |-+  Фомин Федор Тимофеевич
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему. « предыдущая тема следующая тема »
Страниц: [1] 2 3 Вниз Печать
Автор Тема: Фомин Федор Тимофеевич  (Прочитано 25509 раз)
Zema
Гость
« : 23 Мая 2011, 16:23:17 »

Приветствую всех участников форума!
Я занимаюсь фалеристикой и обращаюсь к участникам форума с помощью в потверждении (неподтверждении)  награды Фомина Ф.Т.
Кратко в чем смысл. Существуют докменты и орден на Фомина Федора Тимофеевича.


* 001470.jpg (333.26 Кб, 1786x1290 - просмотрено 520 раз.)

* 001471.jpg (429.14 Кб, 1786x1256 - просмотрено 589 раз.)

* 001472.jpg (107.67 Кб, 1036x1242 - просмотрено 450 раз.)

* 001473.jpg (88.02 Кб, 1036x1242 - просмотрено 510 раз.)
« Последнее редактирование: 23 Мая 2011, 16:26:11 от Zema » Записан
Zema
Гость
« Ответ #1 : 23 Мая 2011, 16:29:26 »

Номер ордена подтверждается грамотой и учетной карточкой


* Фомин Федор Тимофеевич Грамота -2.jpg (197.15 Кб, 751x910 - просмотрено 550 раз.)

* Фомин Федор Тимофеевич УК -3.jpg (159.2 Кб, 542x863 - просмотрено 606 раз.)
Записан
Zema
Гость
« Ответ #2 : 23 Мая 2011, 17:14:25 »

Но проблема в том, что орденом  БКЗ РСФСР было награждено 16762 человек, а после 1 января 1933 г. начали награждать орденом БКЗ СССР, при чем нумерацию  орденов начали заново.
Когда после смерти Сталина началась реабилитация многих невинно осужденных людей, необходимо было возвращать награды реабилитированным, ордена которых к этому времени были переплавлены, при этом в настоящее время считается, что если орден без "/р", то это дубликат БКЗ СССР, а если дубликат с "/р" то это дубликат ордена БКЗ РСФСР, для примера.




 


* 11317р.jpg (148.21 Кб, 944x1200 - просмотрено 449 раз.)
« Последнее редактирование: 23 Мая 2011, 17:52:15 от Zema » Записан
Zema
Гость
« Ответ #3 : 23 Мая 2011, 17:23:00 »

В настоящее время существует один орден, который разрушает данную точку зрения


* 03.jpg (107.17 Кб, 850x465 - просмотрено 461 раз.)

* 07.jpg (153.42 Кб, 649x992 - просмотрено 558 раз.)

* 08.jpg (166.48 Кб, 641x994 - просмотрено 531 раз.)
« Последнее редактирование: 23 Мая 2011, 17:25:47 от Zema » Записан
Zema
Гость
« Ответ #4 : 23 Мая 2011, 17:37:12 »

Таким образом представленный орден и орденская книжка Фомина Ф.Т. формально не его,   а "однофамильца" получившего орден БКЗ СССР, так как на ордене и в книжке нет отметки "/Р", но  я в это как-то слабо верю.


Огромная просьба ко всем форумчанам, кто может помочь, или подсказать кто может помочь, нужно в идеале  копию учетной карточки орденской книжки Фомина Ф.Т. после 1954 г.
Ну и косвенно образец подписи (на орденской книжке есть), фото Фомина Ф.Т. с орденом после 1954 г., так как винт на ордене самодельный, ордена после войны все шли подвесные.  

Заранее благодарен всем откликнувшимся с предложениями прошу в личку

Ну а теперь о Фомине Ф.Т., то что сумел накопать в инете

Фомин Федор Тимофеевич (25.05.1894 - 1970), уроженец д. Фролово Запольской волости Пронского уезда Рязанской губернии, из крестьян, родители умерли в 1919 г.
Член ВКП(б) с 18.08.1917 г. п/б № 292153, № 609667, № 07224139
Образование: 1908 - окончил церковно-приходскую школу
                         1910 - окончил вечернее городское 4-классное училище
                         1913 - окончил 6-месячные вечерние курсы бухгалтеров-счетоводов
                         1916 - экстерном сдал экзамены за 6 классов реального училища, г. Москва
                         1917 - выдержал экзамен вольноопределяющегося 2-го разряда
                         1927 - окончил КУВС при Военной Академии им. Фрунзе
Прохождение службы:
     04.1908 - 04.1910 - рабочий по ремонту пути Рязано-Уральской ж.д., ст. Шевцово Рязанской губ.
     04.1910 - 05.1915 - рабочий-текстильщик на мануфактурной фабрике Эмиль Циндель, Москва
Служба армии:
     05.1915 - 01.1918 - рядовой команды разведчиков 130-го Херсонского и 737-го пехотных полков
  2.01.1918 - 18.10.1919 - сотрудник для поручений по разведработе Штаба Украины
18.10.1918 - 15.02.1919 - нач. отделения разведки ОО Главного штаба Украины, г. Харьков
                     20.12.1918 - штаб Антонова-Овсеенко, решением РВС Украинского фронта направлен в ВЧК
Служба в органах ВЧК-ОГПУ с 1919 г.
15.02.1919 - 18.04.1919 - нач. Особого отдела 1-й Украинской Армии, г. Киев
18.04.1919 - 26.08.1919 - нач. Особого отдела 3-й Армии г. Кременчуг        
26.08.1919 - 12.09.1919 - нач. Особого отдела 14-й Армии
12.09.1919 - 18.09.1919 - зам. нач. ОО 12-й Армии
18.09.1919 - 16.11.1919 - инспектор-организатор ОО ВЧК
16.11.1919 - 28.12.1919 - пом. нач. Инспекторского отдела  ОО ВЧК
28.12.1919 - 20.06.1920 - зам. нач. и нач. ОО ВЧК 10-й Армии, г. Царицын
20.06.1920 -   5.04.1921 - зам. нач. и нач. ОО ВЧК Черного и Азовских морей
          1919 -           1921 - под руководством Фомина ликвидировано несколько крупных            контрреволюционных и шпионских организаций в Киеве, Одессе,                                       Елизаветграде,  Проскурове.
  5.04.1921 - 14.05.1921 - нач. ОО Крымской ЧК, г. Симферополь (арх. Вихмана)
29.05.1921 - 22.06.1921 - зам. председателя Крымской ЧК, г. Симферополь
22.06.1921 -   5.01.1922 - председатель Крымской ЧК
  5.01.1922 - 18.01.1923 - член Коллегии Подольской ЧК, нач. Проскуровской ЧК и 5-го  
                                           погран. ОО
18.01.1923 - 13.08.1923 - нач. ОО и пом. нач. СОЧ ПП ОГПУ Правобережной Украины
                                        - после расформирования КВР направлен в ПП ОГПУ ЮВР
13.08.1923 - 28.09.1926 - нач. Терского окротдела ГПУ, за время работы разбито 18
                                          политбанд (принял у Витолина, сдал Дагину)
                     - 6.06.1924 - председатель "тройки" по внесудебному рассмотрению дел  
                   - 22.08.1925 - сопровождал Дзержинского и Менжинского на прогулке по
                                           Машуку
28.09.1926 -   2.07.1927 - слушатель курсов Военной Академии им. Фрунзе, г. Москва
12.09.1927 - 11.03.1930 - нач. УПО и ВО ОГПУ ПП ОГПУ СКК
26.10.1927 - 11.03.1930 - по совместительству нач. ОО ПП ОГПУ и СКВО, г. Ростов-на-
                                          Дону
11.03.1930 -      01.1935 - нач. УПО и ВО ОГПУ ПП ОГПУ ЛВО, г. Ленинград
25.04.1933 -      01.1935 - по соместительству зам. ПП ОГПУ ЛВО - УНКВД ЛО
                        - 01.1935 - ВК ВС СССР по делу убийства Кирова осужден на 3 года  
     01.1935 -      01.1937 - зам. нач. дорожного строительства Дальстроя НКВД, Магадан
     01.1937 -      01.1938 - нач. Дорожного строит. Дальстроя НКВД СССР, пос. Ягодное  
                                          Хабаровской обл.
     01.1938 -      05.1939 - нач .Тенькинского дорожного строительства, пос. У-Омчуг
                                          ТОГПУ
                   -           1939 - арестован, ВС СССР осужден на 8 лет ИТЛ
     05.1939 -      05.1947 - по приговору ВС находился в Северных Печорских ж.д. лагерях,
                                           пос.Княж-Погост
                   -           1947 - освобожден из лагеря МВД
     05.1947 -      03.1949 - старший контролер ОТК Ракпасского комбината МВД, пос.
                                           Ракпас  Коми АССР
     03.1949 -      07.1950 - нач. службы движения ж.д. Леспромхоза, пос. Колово Карело-
                                          Финской ССР
     07.1950 -      01.1952 - нач. узкоколейной ж.д. Славянского леспромхоза, пос. Деревянка  
                                          КФ ССР
     01.1952 -      09.1954 - нач. узкокол. ж.д. Шуйско-Вид. леспромхоза трест
                                          "Южкареллес",   п.Чална КФССР
                   -           1954 - реабилитирован  
     09.1954 -      01.1955 - начальник узкоколейной железной дороги треста "Ленлес", г.
                                          Ленинград
     01.1955 - на 08.1956 - пенсионер-инвалид 2 группы, приговоры ВК ВС СССР И ВС
                                          СССР  отменены, персональный пенсионер Союзного значения
                                           (удостоверение № 13163)
                               1964 – в издательстве «Политическая литература» выходит книга
                                           Ф.  Фомина  «Записки старого чекиста»
                               1970 - умер в Москве, похоронен на Новодевичьем кладбище

Награды: 22.05. 1919 - золотые часы с надписью, пр. РВС 3-й Украинской Армии
                  11.11. 1922 - ВУЦИКом награжден серебряным портсигаром с надписью
                  10.12. 1924 - награжден знаком Почетного чекиста, № 232 пр. ОГПУ СССР
                    8.11. 1924 - объявлена благодарность от ПП ОГПУ СКК
                  22.12. 1925 - объявлена благодарность от ПП ОГПУ СКК.
                  16.12. 1927 - орден Красного знамени № 13560 от ЦИК СССР
                  18.12. 1927 - золотые часы и грамота от ОГПУ СССР.  
                  22.02. 1928 - золотые часы и грамота от Исполкома СКК и Реввоенсовета округа.
                  28.01. 1929 - объявлена благодарность от ПП ОГПУ СКК
                  22.11. 1933 - золотые часы от Реввоенсовета
« Последнее редактирование: 29 Мая 2011, 07:36:56 от Zema » Записан
Zema
Гость
« Ответ #5 : 23 Мая 2011, 17:44:47 »

Фомин Ф.Т.  с 1919 г.  по 1929 г. находился в «команде» знаменитого Ефима Георгиевича Евдокимова, награжденного 4-ми орденами БКЗ РСФСР, орденами Трудового Красного Знамени Туркменской и Таджикской ССР, орденом Ленина.
Ниже привожу выдержки из книги Михаила Тумшиса и Александра Папчинского «1937 Большая чистка. НКВД против ЧК.» касающегося нашего героя.

В июне 1919 году начальником Особого отдела Московской ЧК был назначен Ефим Георгиевич Евдокимов, был человеком с бурной дореволюционной биографией, участник боевых дружин эсеро-максималистского и анархистского подполья. Он обладал железной волей, подчинявшей окружающих, и смог в короткое время сплотить сотрудников Особого отдела в «боевой чекистский коллектив».
В этом окружении Евдокимова оказались Заковский Л.М., начальник Активной (оперативной) части Михаил Петрович Фриновский, начальник Информационного отделения Эльза Яковлевна Грундман, инспектор-организатор Федор Тимофеевич Фомин и несколько других чекистов… 
Федор Тимофеевич Фомин прибыл в МЧК ближе к осени 1919 г., когда из-за наступления Деникина началась эвакуация советских учреждений из Украины и южных губерний России. Рабочий-текстильщик и участник империалистической войны, начинал службу новой власти комиссаром и начальником разведки Штаба Наркомвоена Украины, затем руководил Особыми отделами 1-й и 3-й Украинских, 14-й и 12-й советских армий. В Москве у Евдокимова он стал инспектором — организатором Особого отдела[294].
Первым крупным делом, в котором участвовали Евдокимов и его чекисты, стала ликвидация так называемой Добровольческой армии Московского района и московского филиала «Национального центра», готовивших при подходе Деникина восстание в Москве. Евдокимов, Фриновский, Грундман лично руководили разоружением и арестами заговорщиков в Школе маскировки, Стрелковой школе, Высшей артиллерийской школе, органах Всеобуча и т. д.
Ф.Т. Фомин в своих «Записках старого чекиста» вспоминал о финале этой операции: «…я увидел из окна Особого отдела ВЧК, как по Лубянской площади чекисты провели несколько сот белогвардейцев — главные силы штаба «Добровольческой» армий Московского района. Этот отряд должен был начать наступление на Москву в самое ближайшее время. Ожидали только сигнала… В этой операции выдающуюся роль сыграл начальник Особого отдела Московской чрезвычайной комиссии Ефим Георгиевич Евдокимов»[296]
  Москва с самого начала освобождения Украины решила взять формирование аппарата чекистских органов в свои руки. Даже само название «ВУЧК» было признано дискредитированным, и его аналог возник под именем «ЦУПЧРЕЗКОМа» — Центрального Управления Чрезвычайных комиссий и Особых отделов Украины, начальником которого стал В.Н. Манцев. В том же духе шла и комплектация кадрами его фронтовых и территориальных органов: Е.Г. Евдокимов, К.М. Карлсон, М.П. Фриновский, С.Ф. Реденс, Э.Я. Грундман, Ф.Т. Фомин и т. д.
Гражданская война подходила к концу, и ее последнюю мрачную страницу перевернул Евдокимов, как начальник Крымской ударной группы. Речь идет об «очистке» Крымского полуострова от оставшихся после ухода Врангеля бывших офицеров и белых беженцев. Последовательность и атмосфера тех событий довольно хорошо известны, и мы остановимся только на итогах «бухгалтерии террора», как их изложил С.С. Дукельский: «Предпринятой экспедицией под руководством тов. Евдокимова в Крыму был очищен Крымский полуостров от оставшихся врангелевцев, и в результате были расстреляны до 12 тысяч человек, из коих до 30 генерал- губернаторов, больше 150 генералов, больше 300 полковников, несколько сот контрразведчиков-шпионов, в результате предотвращена была возможность появления в Крыму белых банд…»[306].
Теперь, когда судьба открытой контрреволюции была решена, в апреле 1921 года в Харькове была официально образована Всеукраинская чрезвычайная комиссия (ВУЧК), председателем которой стал В.Н. Манцев. Зампредом ВУЧК был назначен местный уроженец В.А. Балицкий, Евдокимов возглавил Секретно-оперативную часть (СОЧ) и Особый отдел ВУЧК. На новом месте работы он сумел сохранить при себе почти весь прежний штат сотрудников: заместители по Особому отделу — М.П. Фриновский и С.С. Дукельский, начальник Осведомительного отделения — Э.Я. Грундман, начальник Военного подотдела — Н.Г. Николаев-Журид, особоуполномоченный Коллегии ВУЧК — П.С. Долгопятов, помощник начальника ИНО — П.И. Магничкин, член Коллегии ВУЧК — К.И. Зонов и т. д. Даже начальники Особого отдела Крымской ЧК Ф.Т. Фомин и Подольской губЧК Л.М. Заковский — вполне находились в поле зрения Евдокимова.
  К середине 1923 года с политическим и уголовным бандитизмом и польской «контрреволюцией» на Украине в целом было покончено. Отчет ГПУ УССР свидетельствовал, что «производство массовых операций, выкачка оружия и борьба с бандитизмом по сравнению с 1922 годом сократилась до минимума. В связи с этим значительно сократилась… оперативная и следственная работа… В том же отчете отмечалось и то, что смена политики партии в национальном вопросе и «…твердо взятый курс на украинизацию докатились до широких масс и поставили петлюровщину в затруднительное положение»[325].
Упомянутая «украинизация» кадров советского и партийного аппаратов коснулась и ГПУ Украины. Правда, в этом нельзя видеть лишь процесс насыщения аппарата госбезопасности сотрудниками, украинцами по национальности. Правильнее будет сказать, что отныне при решении кадровых вопросов приоритет отдавался выходцам с Украины, хорошо знающим местные условия, но не обязательно украинцам по национальности. Возможно, это и стало одной из причин перевода Евдокимова в июне 1923 года на новое место службы. 
Назначенный полпредом ГПУ по Юго-Востоку России (Северо-Кавказскому краю) Евдокимов приложил все усилия к тому, чтобы необходимые узлы «чекистской машины» забрать с собой. Вместе с ним в Ростов-на-Дону уезжали: М.П. Фриновский, Ф.Т. Фомин, Э.Я. Грундман, П.С. Долгопятов, Н.Г. Николаев-Журид, В.М. Курский, К.К. Мукке, В.О. Гофицкий, Я.М. Вейншток, А.Г. Абулян и многие другие чекисты.
Прибывшему на Северный Кавказ Ф.Т. Фомину была доверена особая миссия в качестве начальника Терского окружного отдела ГПУ, о чем мы расскажем ниже и с его слов.
"Всех прибывших с Украины на Северный Кавказ чекистов отмечало то, что они относились к Евдокимову как к непререкаемому авторитету, как к своему «батьке», такому «атаману-орлу». Именно так они называли Ефима Георгиевича между собой. Между полпредом и его командой сложились особо доверительные отношения, и его любые приказания, принимались как законные. Свою деятельность на новом месте работы Евдокимов начал с оживления борьбы с бандитизмом..» 
Исследователи, кто в той или иной мере касался вопроса формирования «северокавказской» группы чекистов, отмечали одну особенность. Процесс создания команды Евдокимова происходил вопреки существующим партийным принципам, когда во главу ставили правильное социальное происхождение и членство в партии. Здесь же учитывались в основном профессиональные качества и личная верность «батьке-атаману». И именно в такой последовательности: первое — профессионализм, второе — личная преданность. Все остальное учитывалось в последнюю очередь, а по сути, не учитывалось вовсе. Кстати, аналогичные принципы формирования «команды» использовал и Лаврентий Берия. Возможно, именно это и позволило ему, как и «евдокимовцам», взобраться на чекистский олимп.
Самый ответственный участок работы в полпредстве Евдокимов поручил одному из самых верных соратников — Ф.Т. Фомину. Последний так напишет в своих «Записках старого чекиста» о тех дополнительных функциях, которые доверил ему полпред ОГПУ: «В 1924–1925 годах я работал начальником Терского окружного отдела ОГПУ. По согласованию с Ф.Э. Дзержинским Северо-Кавказский крайком партии возложил на меня охрану членов ЦК партии и правительства, приезжавших на Кавказские Минеральные Воды».
В пределах Терского округа располагался государственный курорт — Кавказские Минеральные Воды, подчиненный непосредственно Главному курортному управлению Наркомата здравоохранения СССР. В него входили лечебные группы Пятигорска, Ессентуков, Кисловодска, Железногорска и Кумагорска[388]. Среди высокопоставленных отдыхающих, которых довелось «опекать» Фомину, были Ф.Э. Дзержинский, В.Р. Менжинский, Н.К. Крупская, Л.Д. Троцкий, Л.Б. Каменев, В.В. Куйбышев, Г.Е. Зиновьев, А.И.Микоян и другие. Из тех, кто помогал в организации отдыха тогдашней партийно-советской элиты, Фомин упоминает директора Кавказских Минеральных Вод С.А. Мамушина. Это тот самый начальник Санитарного отдела УНКВД Ленинградской области Мамушин, который вместе с Фоминым служил в Ленинграде и 1 декабря 1934 года пытался оказать медицинскую помощь убитому С.М. Кирову.
После окончания операций по разоружению Чечни и Дагестана в крае наступило некоторое успокоение. Пользуясь этой передышкой, Евдокимов, который по должности уже входил в номенклатуру ЦК ВКП(б), решает дополнить свое политическое положение соответствующим образованием — поступает на курсы Социалистической академии в Москве. Вероятно, на этом настояло партийное руководство края, выпустив постановление «О теоретической подготовке партактива», в котором многим партийцам рекомендовалось заменить «верхоглядство, дилетантство… деловым серьезным изучением теории Маркса-Ленина»[390]. Одновременно с ним в 1926 году потянулись на учебу в Москву и его ближайшие сотрудники: М.П. Фриновский и Ф.Т. Фомин стали слушателями курсов Военной академии Генштаба РККА, секретарь ПП ОГПУ П.С. Долгопятов и командир-военком 5-го Донского полка войск ОГПУ В.В. Осокин были зачислены в Высшую пограничную школу ОГПУ СССР.
Лично для Евдокимова его учеба в столице закончилась неожиданно и самым неприятным образом, о чем свидетельствует Ф.Т. Фомин в своих воспоминаниях: «Когда Вячеслав Рудольфович уже был председателем ОГПУ, сменив на этом посту Ф.Э. Дзержинского, из Ростова прибыли телеграмма с сообщением, что группа кубанских казаков в парадном обмундировании с трехцветным царским флагом и трубачами выехала встречать своего бывшего наказного атамана генерала Улагая, который должен был поднять восстание на Кубани. В телеграмме сообщалось, что казаки были оцеплены дивизионом войск ОГПУ и арестованы. Ознакомившись с содержанием телеграммы, Вячеслав Рудольфович немедленно вызвал к себе начальника ОГПУ Северо-Кавказского края, находившегося в то время на учебе в Москве. Он при мне дал ему прочесть телеграмму и приказал немедленно выехать на Кубань. «Я не верю в это дело, — сказал Вячеслав Рудольфович, немало обескуражив этим начальника ОГПУ края. — Прошу вас разобраться всесторонне и объективно. Скорее всего, казаков придется освободить, а виновных наказать». Как предполагал Вячеслав Рудольфович, так и оказалось на самом деле»[391].
Обескураженный Евдокимов вернулся в Ростов-на-Дону и быстро нашел виновного в данной «липе», им оказался начальник Секретного отдела (СО) ПП ОГПУ по СКК П.В. Володзько, если бы дело не приобрело такой огласки, его можно было бы замять, но Москва настойчиво требовала наказания виновных… В ноябре 1926 года Володзько был с позором отстранен от должности и с понижением направлен в Смоленский губотдел ОГПУ. Четыре года, пока дело не забылось, он числился в «проштрафившихся» и лишь в конце 1930 года получил более-менее ответственную должность в ПП ОГПУ по Казахстану, «под крылом» у С.Н. Миронова-Короля[392]. Такого рода инциденты к концу 20-х годов сильно испортили отношения между Евдокимовым, с одной стороны, и Менжинским и Ягодой, с другой.
К концу 20-х годов аппарат ПП ОГПУ по СКК был, пожалуй, самым «краснознаменным» в Союзе. Трое его сотрудников — Н.Г. Николаев-Журид, С.Н. Миронов-Король и А.Г. Абулян имели по два ордена, по одному ордену имели Ф.Т. Фомин, М. Курский, И.Я. Дагин, П.Г. Рудь, Я.М. Вейншток, Я.А. Дейч, А.И. Кауль, Л.А. Мамендос. М.П. Фриновский и Л.И. Коган тоже заслужили свои ордена у Евдокимова на Северном Кавказе.
Об отношениях Евдокимова с этими людьми, суть его «кадровой политики», через много лет хорошо выразил один из северокавказских чекистов М.А. Листейгурт: «У Евдокимова есть свои, воспитанные им в течение многих лет люди, которые расставлены им на основных и решающих участках работы в крае. Анархизм Евдокимова в прошлом принял своеобразный характер батьковщины или атаманщины в настоящем, который выражается в том, что Евдокимов не дает в обиду своих людей, выручает их, когда попадают в беду, выдвигает, награждает их и тем самым приковывает их к себе, заставляет выполнять их свою волю…»[409].
        Ефим Георгиевич любил собирать у себя дома близких ему сотрудников. Эти застолья всегда имели «атмосферу батьковщины, атаманщины и взаимной поруки», где Евдокимова славословили, превозносили как руководителя, умевшего активно показать себя. Праздничные ужины нередко затягивались до поздней ночи. После «…окончания с тостами» вечеринки продолжались пением хоровых украинских и казачьих песен, русских частушек, «в которых запевалой был сам Евдокимов, а также пляской». Там, за столом, за едой, выпивкой и тостами, укреплялись и срастались личные отношения Евдокимова с приближенными к нему чекистами. Теперь они вместе все больше и больше напоминали семью, а точнее, некий семейный клан. Частыми гостями подобных застолий были А.И. Кауль, Н.Г. Николаев-Журид, В.М. Курский, Я.А. Дейч, Н. Миронов-Король, B.C. Гофицкий, Я.М. Вейншток, П.С. Долгопятов, Э.Я. Грундман, А.И. Михельсон, И.А. Дубинин, К.К. Мукке, А.Г. Абулян, Л.А. Мамендос, Ф.Т. Фомин, М.Г. Раев-Каминский, М.П. Фриновский, К.А. Павлов, И.Я. Дагин, К.И. Зонов и другие.
   В  записке (от 16 сентября 1929 года) Сталин намекает Менжинскому о возможных кадровых перестановках в аппарате ОГПУ: «Слыхал, что Евдокимов переводится в Москву на секретно-оперативную работу (кажется вместо Дерибаса). Не следует ли одновременно провести его членом Коллегии. Мне кажется, что следует»[417]. И действительно, вскоре Евдокимову пришлось перебираться на жительство в столицу. 10 октября 1929 года его назначают членом Коллегии ОГПУ, а спустя 19 дней он становится начальником Секретно-оперативного управления ОГПУ СССР. В руках бывшего полпреда оказались рычаги управления практически всей оперативной деятельностью органов государственной безопасности. На тот момент в СОУ входило семь оперативных подразделений ОГПУ: Секретный, Контрразведывательный, Особый, Информационный, Восточный, Оперативный отделы и Отдел центральной регистрации.
Получив властные полномочия, Евдокимов начал постепенно перетаскивать из Ростова-на-Дону своих ближайших соратников. Это стало большой неожиданностью для работников центрального аппарата ОГПУ. Они никак не ждали, что Евдокимов в кратчайший срок обрастет «командой» «северокавказцев», готовых выполнить любое приказание своего «батьки-атамана». Начальник СОУ сумел пристроить своих людей практически в каждом отделе ОГПУ. В основном чекисты Евдокимова осели в Особом и Контрразведывательном отделах. В Особом отделе начали работать Н.Г. Николаев-Журид и М.С. Алехин, в Контрразведывательном — М.Н. Коста и К.К. Мукке, в Информационном — Ю.К. Иванов-Бородин и И.А. Дубинин, в Восточном — А.Д. Соболев (затем он перешел на работу в ОО ОГПУ), в Оперативном — Э.Я. Грундман, в Дивизии особого назначения ОГПУ — А.А.Масловский (ставший начальником штаба дивизии). В аппарате Секретно-Оперативного Управления Ефима Георгиевича также окружали сплошь свои люди. Сотрудниками для особых поручений были П.С. Долгопятов и Б.Я. Калнинг, секретарем СОУ В.В.Хворостян. А.И. Кауль стал помощником Евдокимова по СОУ, наравне с известным чекистом, бывшим начальником КРО ОГПУ А.Х. Артузовым-Фраучи.
Не брезговали «северокавказцы» и неоперативными подразделениями ОГПУ. Так, например, Я.М. Вейншток был посажен «на кадры», став начальником административного отдела АОУ, ведавшего всеми штатами и перемещениями с должности на должность. Здесь он проработал с небольшим перерывом целых шесть лет.  Рядом с Вейнштоком трудился и бывший начальник СОУ и заместитель ПП ОГПУ по СКК Н.Ф. Еремин, занимая должность заместителя начальника организационного отдела АОУ ОГПУ. Недолго задержался в Особом Отделе ОГПУ еще один «северокавказец» — Л.И. Коган, спустя короткое время он возглавил Управление лагерей (УЛАГ) ОГПУ — эмбрион будущего ГУЛАГА. Словом было от чего беситься чекистам Ягоды. Недаром один из них А.Г. Орлов (Л.Фельдбин) видел в Евдокимове «странную личность с застывшим точно окаменевшим лицом, сторонившимся своих коллег…»[418]. Людей Ягоды Евдокимов действительно недолюбливал и держался от них подальше.
          Не забыл Евдокимов и Ф.Т. Фомина с С.С. Дукельским. Первый был направлен на службу начальником Управления погранохраны и войск ОГПУ в «престижный» Ленинградский военный округ, а второй отозван с хозяйственной работы в тресте «Донбассток» и назначен заместителем полпреда ОГПУ по Центрально-Черноземной области в Воронеж. Бывший начальник Владикавказского объединенного отдела ОГПУ А.Г. Абулян был «проведен» в председатели ГПУ Армении[419]
Убийство 1 декабря 1934 года С.М. Кирова не только взорвало политическую ситуацию в стране, но и окончательно утвердило в эпицентре начинающегося политического террора Заковского Л.М. 5 декабря 1934 года Ягода окончательно согласовал со Сталиным утверждение нового состава руководства УНКВД по Ленинградской области. 10 декабря 1934 года приказом № 327 НКВД СССР Заковский был назначен начальником УНКВД по Ленинградской области.
Центр, и новое руководство Управления НКВД ставили вопрос, как могло случиться, что «…на одном из ответственных участков борьбы с контрреволюцией в Ленинграде, где должна быть особенно заостренной революционная, чекистская бдительность - органов, враг вышел из поля зрения чекистов и сумел тщательно подготовить и нанести удар партии и рабочему классу»[49]. Виновные в этом к прибытию Леонида Михайловича в Ленинград были уже определены. 3 декабря 1934 года «за халатное отношение к своим обязанностям по охране государственной безопасности» смещены со своих должностей и преданы суду — Ф.Д. Медведь, Ф.Т. Фомин (2-й заместитель начальника УНКВД и по совместительству начальник УПВО УНКВД), А.С. Горин-Лундин, П.М. Лобов (помощник начальника ОО и начальник 3-го отделения ОО УГБ УНКВД), Д.Ю. Янишевский (заместитель начальника ОО УГБ УНКВД), А.А. Мосевич (помощник начальника СПО УГБ УНКВД), М.С. Бальцевич (помощник начальника 2-го отделения ОО УГБ УНКВД), А.А. Губин (начальник оперода УГБ УНКВД), М.И.Котомин (начальник 4-го отделения оперода УГБ УНКВД), Г.А. Петров (оперуполномоченный 2-го отделения ОО УГБ УНКВД), A.M. Белоусенко (оперативный секретарь 1-го заместителя начальника УНКВД)[50]. Позднее к снятым чекистам присоединился и 1-й заместитель начальника УНКВД (по совместительству и начальник ОО УГБ УНКВД) И.В. Запорожец. В момент убийства Кирова его не было в Ленинграде. В августе 1934 года на конноспортивных соревнованиях, проходивших на стадионе «Динамо», лошадь Запорожца споткнулась, он упал и повредил себе ногу. Гипс со сломанной ноги был снят незадолго до празднования 17-й годовщины Октября. После этого Запорожец (13 ноября 1934 года) убыл на лечение в один из санаториев НКВД в Сочи[51].
23 января 1935 года Военная коллегия Верховного суда СССР в Москве под председательством В.В. Ульриха, в составе членов Коллегии И.О. Матулевича и А.Д. Горячева рассмотрела дело по обвинению сотрудников Управления НКВД по Ленинградской области. На процессе присутствовал представитель ЦК партии Н.И. Ежов и руководящие работники НКВД СССР. Перед началом процесса руководство НКВД активно уговаривало ленинградских чекистов подписать обвинение, заявляя при этом, что ничего особенного им не угрожает, ведь «…их будет судить пролетарский суд», который учтет все вынужденные обстоятельства, в силу «…которых…(они) должны нести моральную ответственность за убийство Кирова». В итоге «за преступно-халатное отношение к служебным обязанностям по охране государственной безопасности и за ряд противозаконных действий при расследовании дел» М.К. Бальцевич[64] был приговорен к 10 годам концлагеря, Ф.Д. Медведь, И.В. Запорожец, А.А. Губин, М.И. Котомин, Г.А. Петров — к 3 годам концлагеря, Ф.Т. Фомин, А.С. Горин-Лундин, Д.Ю. Янишевский, А.А. Мосевич, П.М. Лобов, А.M. Белоусенко к 2 годам концлагеря. Этот приговор стал настоящей оценкой деятельности прежнего руководства ленинградских чекистов.
В канун ноябрьских праздников 1938 года, по прямой инициативе Берия были проведены аресты группы руководящих работников 1-го отдела ГУГБ — И.Я. Дагина, Д.В. Усова, И.Р. Баркана, Б.А. Комарова, В.А. Павлова, В.М. Тихонова и других. Все они обвинялись в попытке организации 7 ноября террористического покушения на руководителей Советского правительства, что явно было заявкой следствия на существование крупномасштабного «заговора» в органах НКВД СССР.
Активному участнику Октябрьской революции в Москве Евдокимову Берия дал возможность встретить ее 21-ю годовщину на свободе, а через два дня, 9 ноября, за ним пришли. Вместе с ним на квартире (Большой Кисельный переулок, дом 5, квартира 1) была арестована и его жена, Марина Карловна Евдокимова. Восемнадцатилетнего сына, учащегося московской школы № 204 (экспериментальная школа Наркомпроса РСФСР) Юрия Евдокимова выселили из квартиры на окраину Москвы.
Бериевское следствие двинулось парадоксальным путем: до ареста на Евдокимова в НКВД не было никаких материалов о его! якобы преступной деятельности, в то же время главные механики кровавой мясорубки «ежовщины» — Ежов и Фриновский, гуляли на свободе (первого арестовали 10 апреля 1939 года, второго — 6 апреля 1939 года) А тем временем, уже не имевший отношения к органам, заместитель наркома водного транспорта подвергался чудовищным пыткам. В течение пяти месяцев Евдокимов категорически отказывался признавать свою вину. После чудовищных пыток (во время одного из допросов ему поломали больные ноги) бывшего замнаркома определили в больницу Бутырской тюрьмы. Из больницы Евдокимов вышел с убеждением не сдаваться, а лучше умереть, независимо от мучений, которые предстояли ему впереди. Он полагал, что его гибель в тюремных застенках заставит задуматься многих в ЦК ВКП(б) о причинах «…такой героической смерти неразоружившегося «врага». Однако чудовищные и систематические пытки сделали свое дело. После длительного «физического воздействия» патриарх северокавказских чекистов заявил: «Я действительно в течение семи месяцев вплоть до момента очной ставки с Ежовым и Фриновским, которые изобличили меня, обманывал следствие». 13 апреля 1939 года Евдокимов согласился «сотрудничать» со следствием. Первый протокол с «чистосердечными признаниями» составил лично первый заместитель наркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулов[533]. Следствие по делу Евдокимова затянулось на целых четырнадцать месяцев.
В конце 1938 — начале 1939 г. было арестовано много таких «рабочих лошадок» «Большого террора». Среди арестованных, состоящих под следствием, осужденных и расстрелянных оказались десятки, если не сотни чекистов, начинавших свою службу у Евдокимова. Характерная особенность — большинство «северокавказцев» безжалостно приговаривалось к расстрелу. Для остальных осужденных чекистов — «ежовцев» была возможность за аналогичные преступления получить 8–15 лет исправительно-трудовых лагерей и, дожив там до начала Великой Отечественной войны, получить помилование и отправиться «искупить кровью» в составе опергрупп НКВД — НКГБ в немецкий тыл. Иное дело «северо-кавказцы» — их рубили под корень…
Жену и сына Евдокимова осудили и расстреляли в один день — 26 января 1940 года. Вместе с родными Евдокимова расстреляли и несколько чекистов «северокавказцев» — начальника Сочинского ГО НКВД капитана ГБ И.И. Шашкина, начальника Новороссийского ГО старшего лейтенанта ГБ НКВД Н.А. Абакумова, начальника 1-го спецотдела УНКВД Орджоникидзевского края капитана ГБ И.Л. Кабаева, начальника 4-го (СПО) отдела УГБ УНКВД Краснодарского края капитана ГБ Ф.И. Шапавина[539].
2 февраля 1940 года и сам Евдокимов предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР. Его обвинили в том, что он «…с 1922 года являлся агентом польской разведки. В 1932 году был завербован Бухариным в нелегальную организацию и по прямому указанию Бухарина создавал заговорщическую организацию в пограничных войсках и органах НКВД. В 1938 году установил контакт с руководителем заговорщической организации в НКВД Ежовым и принимал участие в подготовке терактов против руководителей партии и Советского правительства»[540].
На судебном заседании Евдокимов от всех своих показаний, данных на предварительном следствии, отказался. В последнем слове бывший «патриарх» северокавказских чекистов заявил: «Показания с признанием своей вины я начал давать после очных ставок с Ежовым и Фриновским и после особого на меня воздействия. Я назвал на предварительном следствии около 124 участников заговора, но это ложь, и в этой лжи я признаю себя виновным…
После того как на меня начали давать показания Ежов и Фриновский, я не вытерпел и начал лгать…
Я прошу одного, тщательно разобраться с материалами моего дела, меня очень тяготит, что я оклеветал много лиц…
Я понимаю, что мои показания суду покажутся наивными, но это так было. Я хочу рассказать пролетарскому суду только правду… Я скоро умру, но я хочу сказать суду, что при новом руководстве аппарат НКВД работает так же, как работал и при Ежове, а отсюда получаются к.р. организации, представителем которой сделался я и другие.
Об этом я убедительно прошу донести СТАЛИНУ. Я не был сволочью, но стал таковым на предварительном следствии, так как не вытерпел и начал лгать, а лгать начал потому, что меня сильно били по пяткам»[541].
Но все эти оправдания совершенно не интересовали судей. Приговор для всех трех подсудимых (Евдокимова, Ежова и Фриновского) был один — высшая мера наказания. На следующий день — 3 февраля 1940 года — Евдокимов был расстрелян. Так закончилась эпопея Евдокимова и других…
«Осколки» некогда могучего племени северокавказских чекистов пережили лихолетье тридцатых и Великой Отечественной войны, да и самого Сталина.
Судьба уберегла и Федора Тимофеевича Фомина. Ближайший товарищ Евдокимова и Фриновского был осужден вместе с другими ленинградскими чекистами «за халатность» в феврале 1935 года после убийства С.М. Кирова к двум годам лагерей и отбыл на Колыму. Свой срок отбывал в относительно комфортабельных условиях, будучи начальником одного из отделов Дальстроя НКВД. В 1937–1938 гг. всесильный Фриновский сберег жизнь давнего товарища, хотя большинство ленинградских «подельников» Фомина было расстреляно. В феврале 1939 года закончился срок его заключения.
К тому времени на соратника Евдокимова в НКВД СССР уже имелись показания бывших «евдокимовцев» А.И. Кауля, С.Н. Миронова-Короля и П.С. Долгопятова. Еще в декабре 1938 года заместитель начальника ГУГБ НКВД СССР Б.З. Кобулов предлагал Берии повторно арестовать Фомина[544]. Его арестовали, но поскольку в 1936–1938 гг. Фомин находился в заключении, обнаружить его «причастность» к преступлениям «ежовцев» было невозможно. Для «порядка» ему дали очередной срок (восемь лет), где он пережил и Сталина, и Берию.
В конце 50-х о нем вспомнили, реабилитировали, дали возможность написать и опубликовать «Записки старого чекиста». Но ставший осторожным Фомин лишь один раз упомянул в своей книге имя Евдокимова, хотя многим ему был обязан, знал его ближе, чем кто-либо другой, и мог рассказать о нем лучше, чем это сделали мы…
Записан
Zema
Гость
« Ответ #6 : 23 Мая 2011, 17:46:05 »

Убийство Кирова. Некоторые подробности
В. Лордкипанидзе


Органы НКВД в Ленинграде с 1930 г. возглавлял известный чекист Ф. Д. Медведь. Первым заместителем у него был Карпов. В 1934 г. Карпова из Ленинграда отозвали, а на его место назначили (без согласования с Кировым и Медведем) И. Запорожца, который до этого работал в центральном аппарате НКВД. Он занял ключевой пост в управлении, поскольку ведал вопросами государственной безопасности.
Ф. Медведь пытался возражать против этого назначения, жаловался Кирову. Тот объяснялся с генсеком, но Сталин возражений не принял.
В последних числах ноября 1934 г. И. Запорожец исполнял обязанности начальника управления. Неожиданно он взял отпуск на пять дней по семейным обстоятельствам без оформления приказа по НКВД, получив на то личное разрешение наркома Г. Ягоды по телефону, и из Ленинграда уехал. Функции начальника перешли ко второму заместителю, Ф. Т. Фомину, который ведал пограничной и внутренней охраной. 
В тот день, 1 декабря 1934 г., Федор Тимофеевич Фомин, как обычно, работал у себя в кабинете. Около 16 часов ему по телефону сообщили из Смольного о покушении на С. М. Кирова. Захватив несколько сотрудников, Ф. Т. Фомин сразу же выехал в обком партии.
С. М. Киров был убит выстрелом в затылок с близкого расстояния на площадке третьего этажа лестницы. Телохранитель несколько отстал, и Киров на площадке, где его поджидал Л. Николаев, оказался один.
После покушения Николаев пытался покончить жизнь самоубийством, но пистолет дал осечку. Подоспевшая охрана без труда схватила убийцу, поскольку тот находился в шоковом состоянии, бился в судорогах, его рвало.
По прибытии на место Фомину в первую очередь пришлось отбивать Николаева от разъяренных работников обкома, которые пытались его растерзать. Николаева обыскали на месте (при нем помимо пистолета была черная сумка с бумагами) и в невменяемом состоянии отправили в санчасть НКВД.
Не успел Фомин вернуться в свой кабинет, как ему позвонил Г. Ягода. Выслушав доклад, он поинтересовался, во что был одет Николаев и не обнаружены ли при нем вещи иностранного происхождения.
Спустя приблизительно час последовал второй звонок из Москвы - на проводе был сам И. Сталин. После доклада он также спросил: во что был одет Николаев, какая на нем была кепка и не было ли заграничных вещей? Получив отрицательный ответ на последний вопрос, Сталин после продолжительной паузы трубку повесил. Позже, анализируя ситуацию того дня, Ф. Т. Фомин пришел к выводу, что, видимо, что-то было упущено при подготовке акции в Ленинграде. 
Спустя три часа после преступления в Смольном главному врачу санчасти с трудом удалось привести убийцу в чувство, и его доставили на допрос. К этому времени Федору Тимофеевичу удалось опросить ряд сотрудников управления, просмотреть дневник и другие бумаги, которые были в сумке у Николаева. Из дневника, исписанного нервным почерком, выяснилось, что он несколько раз пытался попасть на прием к Сергею Мироновичу. Секретарь отказывал, но обещал передать заявление лично Кирову.
Помимо дневника в сумке была найдена карта Ленинграда с обозначением маршрута, по которому Сергей Миронович часто ходил пешком от Смольного до своего дома на Каменноостровском проспекте. В этих случаях охрана обычно следовала в машине, а Кирова на улице сопровождали два сотрудника: один шел сзади, другой - впереди. Они заметили, что за Кировым ходит подозрительного вида мужчина. Николаев был задержан милиционером в подъезде дома и доставлен в НКВД. При обыске в сумке у него нашли пистолет с патронами, упомянутую выше карту. Однако, по указанию И. Запорожца, Николаев был отпущен с пистолетом.
На допросе перед Фоминым предстал худощавый, плохо одетый дегенеративного вида мужчина лет 35 (по документам ему было 30). В партии с 1920 г. - инструктором РКИ (Рабоче-крестьянская инспекция). Закончил вечернюю партшколу. За отказ ехать на трудовой фронт был исключен из партии, затем восстановлен по указанию из Москвы. В настоящее время безработный. На вопросы отвечал сбивчиво, путался, впадал в истерику, несколько раз повторял, что его выстрел прозвучал на весь мир. Причины убийства сообщить отказался. Подтвердил свои записи в дневнике. За Кировым "охотился" давно. На днях был на перроне Московского вокзала во время прихода "Красной стрелы", на которой Киров вернулся из Москвы с Пленума ЦК. Киров шел по перрону в окружении сотрудников обкома и НКВД, приблизиться к нему было невозможно. После этого в очередной раз пытался попасть на прием и опять получил отказ.
Были также допрошены жена и мать Николаева. При обыске на квартире у каждой из них было найдено по 5000 руб.
Жена Николаева Мильда Драуле, латышка по национальности, работала в столовой Смольного. Жили они в отдельной квартире, одно время снимали дачу в Сестрорецке.
Дальнейшее расследование было приостановлено, так как пришло сообщение, что к Ленинграду приближается литерный поезд с членами Политбюро ЦК ВКП(б). Все поехали встречать.
В Ленинград прибыли Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов, а также Ежов, Вышинский и др. Сталин вышел из вагона первым, ни с кем не поздоровался, а Ф. Медведя ударил по лицу, молча выслушал краткий доклад Фомина. Рядом по стойке "смирно" стоял Г. Ягода. Затем Сталин спросил, где находится тело Кирова. Поехали в Смольный.
Ф. Т. Фомин от расследования сразу же был отстранен. Его назначили начальником штаба по поддержанию революционного порядка в городе.
Сталин решил сам заняться выяснением обстоятельств убийства Кирова. В Смольный были доставлены Николаев, его жена и мать. Допрашивал их Сталин по очереди. Затем Сталин потребовал доставить охрану Кирова, которая находилась под арестом в управлении НКВД. Время шло, а охрану все не привозили.
Позже выяснилось, что машина попала в аварию, в результате погибли Борисов и два других охранника Кирова.
Сталину, видимо, ждать надоело. Он вышел в приемную и, обращаясь к присутствующим, изрек: "Николаева надо поддержать физически. Купите курочек, фрукты, подкормите, подлечите, и он все расскажет. Для меня и так совершенно ясно, что в Ленинграде действует хорошо организованная контрреволюционная террористическая организация и убийство Кирова -дело ее рук. Надо все тщательно расследовать" (свидетельство Ф. Фомина). Так Сталин заранее предопределил результаты дальнейшего расследования и последующие за этим репрессии. В конце декабря 1934-го - январе 1935 года дело рассматривалось на закрытом процессе в Ленинграде. Председательствовал В. Ульрих. Обвинителем выступал А. Вышинский.
Основным "свидетелем" был Л. Николаев, которого ежедневно обрабатывали, обещали за нужные показания сохранить жизнь и выпустить через два-три года. Было установлено, что убийство С. М. Кирова организовано "ленинградским террористическим троцкистско-зиновьевским центром".
Л. Николаева и тех, кого он оговорил, сразу после процесса расстреляли.
Ф. Медведя, И. Запорожца, Ф. Фомина и других ответственных работников ленинградского НКВД арестовали в 1935 г. и обвинили в преступной халатности. Их выслали на три года в Сибирь. В 1937-1938 гг. против них были выдвинуты новые обвинения. Медведя расстреляли в 1937 г., Запорожца - в 1938 г.
Ф. Т. Фомина в 1938 г. обвинили в попытке покушения на членов Политбюро в момент их приезда в Ленинград 2 декабря 1934 г., но жизнь ему сохранили. В 1937 г. по делу Кирова в Ленинграде была расстреляна группа молодых сотрудников НКВД, которые ни по возрасту, ни по занимаемому положению к событиям 1934 г. не могли быть причастны.
О грозящей Кирову опасности знали многие работники НКВД. Прекрасно разбирался в обстановке и мой отец -Т. И. Лордкипанидзе, который был знаком с Кировым и очень уважал его. Осенью 1934 г. отец добивался назначения в Ленинград, но не встретил поддержки. Все перемещения в руководящем звене НКВД преследовали цель поставить во главе центрального аппарата и на местах послушных Сталину исполнителей.
Версия о причастности И. Сталина к убийству С. Кирова весьма правдоподобна, хотя и не имеет документального подтверждения. Однако не оставляет сомнения тот факт, что это убийство было использовано И. Сталиным для расправы с теми руководящими работниками партии и государства, которые были ему неугодны.

"Аргументы и факты", 1989, № 6
Записан
Zema
Гость
« Ответ #7 : 23 Мая 2011, 17:47:03 »

В разные времена дело Кирова служило поводом к разноречивым толкам. В советский период официальная версия сводилась к акту террора, учиненного психопатом-одиночкой. И, возможно, в том крылась толика истины, потому что во время первого допроса, проведенного в стенах Ленинградского ОГПУ, Николаев плакал, божился в своем восторженном отношении к любимцу ленинградцев и еще клялся, что совсем не ревновал Кирова к бывшей жене. Чтобы арестованный пришел в чувство и мог связно говорить, его заставили принять теплую ванну. Лишь после этого Николаев успокоился и смог вразумительно отвечать на вопросы. Всех этих подробностей г-н Наумов не найдет в архивах. Их можно было слышать в рассказах Федора Тимофеевича Фомина, исполнявшего в день убийства Кирова обязанности начальника управления ленинградского ОГПУ... И арестованного спустя почти три года совсем не по делу Кирова. Чтобы больше не интриговать читателя, я расскажу все, что мне известно о выстреле в Смольном и о том, как он аукнулся эхом в жизни одного из приближенных дружинников Дзержинского, спустя десять лет отсидки в карельских лагерях Людям старшего поколения имя Фомина хорошо известно по его книжке "Записки старого чекиста", выпущенной в начале шестидесятых и сразу ставшей бестселлером не потому, что там были особые откровения, а потому, что подобной литературы до оттепели не было вообще, а это издание содержало документальное описание таких захватывающих событий, как дела Савинкова, генералов Слащева, Кутепова, батьки Махно, одесского бандита Мишки Япончика и еще многих, носивших звучные имена. Сам Фомин с первых дней гражданской войны самозабвенно служил революции. Недаром в одной из передач английской станции Би-би-си его назвали после выхода в свет книжки "фанатом". И действительно, имена Дзержинского и Менжинского были для него синонимами святости   бескорыстия. Кстати, в своей книжке Фомин нигде не упоминает трагедию в Смольном. Почему - станет понятно чуть ниже. Но еще до выхода книги в свет произошли некоторые события, коснувшиеся прямо меня.
В 1934 году в Ленинградском управлении ОГПУ обязанности распределялись следующим образом. Начальник управления Медведь осуществлял общее руководство,  его заместитель Запорожец отвечал за охрану секретаря обкома Кирова. Второй заместитель – Фомин командовал пограничными войсками в округе. В конце ноября Медведь и Запорожец отсутствовали в городе. Медведь был в командировке, Запорожец лечился в Хосте. Все заботы по управлению легли на Фомина. Кстати, с Кировым ему приходилось поддерживать постоянную связь по обстановке в городе. Когда 1 декабря Киров был убит Николаевым, именно Фомин осмотрел место убийства, обыскал портфель, в котором Николаев пронес револьвер, и установил, что ему удалось несколько раз проникать в Смольный. То есть убийство Николаев замыслил давно. За расстановку постов и несение охранной службы в Смольном отвечал Запорожец, и Фомин был немало поражен царившими там разгильдяйством и халатностью. Ничего, кроме истерики, допрос Николаева не дал. Он был экстренно "просвечен" оперативными методами, и перед Фоминым предстала взъерошенная натура не просто неудачника, брошенного женой и выгнанного со службы, но и неврастеника, граничащего с душевным заболеванием. Из отрывочных и бессвязных высказываний Фомину удалось выудить претензии Николаева к бывшей жене, которая с головой увлеклась романом с Кировым, ощущение бессилия и ничтожности в собственных глазах опустошенного человека. Все разговоры о сердечных делах Кирова и жены Николаева пошли потом от единственного допроса, который удалось провести в Ленинграде Фомину. На следующий день все изменилось, а в истории возник еще один тупик. В Ленинград вернулся срочно вызванный Медведь, и в управление поступила спецдепеша от Ягоды с указанием дело немедленно прекратить и все материалы вместе с самим арестованным переправить в Москву. Интересно, что Медведя и Фомина в Москву не пригласили, а Запорожец так и не был отозван с отдыха(?!). Если бы Ягода не распорядился передать Николаева на Лубянку, где его через две недели расстреляли, а Фомин смог провести хоть первичные следственные действия, убийство Кирова не было бы окутано роковой тайной. Но Москва взяла инициативу в свои руки. Что дает многим историкам видеть в том прямой сталинский след, а вот современники придерживались в то время другого толкования: громкому убийству придавалось огромное политическое значение и заниматься им имел право только центр.
Уже после похорон Кирова в Москве и расстрела Николаева на Малых Каменных островах в особняке обкома состоялся "суд чести". Прибывшие в Ленинград Сталин, Ворошилов и Ягода судили стоявших перед ними на гражданской плахе Медведя и Фомина
- Как же вы могли упустить Кирова? - спросил Сталин. - Ну, у вас, Медведь, неполадки в семье. Раз в семье плохо, значит, и в делах толку не будет. За смерть товарища Кирова перед народом придется ответить.
К Фомину подошел Ворошилов:
- Фомин, я хорошо помню тебя по Царицыну. Как же ты такое допустил? Фомин промолчал
- Кто отвечал за охрану секретаря?
- Запорожец.
- А где он?.....Ворошилов обеспокоенно подошел к Сталину и что-то сказал ему на ухо. Вождь не повел бровью. Ворошилов сразу окаменел.
- От Ягоды получите новое назначение. В Ленинграде вас больше не будет! Сталин повернулся и вышел из залы. За ним гуськом удалились Ворошилов и Ягода. По нашим представлениям о крутости сталинских мер, такой подход к людям, несущим ответственность за все, что случилось в Ленинграде, просто удивителен. Ведь вина за убийство Кирова лежала на Медведе, Фомине и Запорожце аж до семидесятых годов. Я сам был свидетелем, когда в начале семидесятых в КГБ на Лубянской площади, где мне открыли архив для изучения дела расстрелянного в начале войны члена коллегии ОГПУ Евдокимова, один из высоких чинов бросил Фомину упрек: "Ну, положим, Кирова вы плохо охраняли!" С точки зрения сотрудников, занятых охраной занимавших высокие посты деятелей, случай с Кировым был уроком, который хорошо усвоили. А в тридцать четвертом в Ленинграде началась цепочка ужасных приключений в жизни Фомина. После суда чести" Медведь и Фомин продолжали работать почти до возвращения из Хосты Запорожца. Затем их вызвали в Москву, где сообщили о новых назначениях. Медведь получил приказ выехать в Казахстан и принять начало над местными лагерями. Фомину предназначалось то же в Магадане. В Магаданском управлении лагерей Фомин проработал до 1937 года. Пока к нему не пришел растерянный секретарь партбюро с шифрограммой в дрожащих руках:
- Федор Тимофеевич, пришел приказ из Москвы. Не знаю, что и сказать. Я должен отобрать у вас оружие и арестовать для этапирования в Москву. - Ну, что ж, приказано - исполняй!
- Не могу. Я знаю вас, как преданного делу большевика, считаю это недоразумением. Прошу, сдайте оружие, а арестовывать не буду. Поезжайте в командировку в Москву, наверняка там разберутся. Чепуха какая-то! Удостоверение у Фомина отобрали прямо в подъезде наркомата на Лубянке. И тут же препроводили во внутреннюю тюрьму, откуда он вскоре был вызван на первый допрос к следователю. Трагизм положения заключался в том, что дело вели люди, хорошо знавшие Фомина, и они из сочувствия "к своему человеку" упрашивали его добровольно согласиться с обвинением в шпионаже и не доводить дело до Сухановки. Сухановская страшная подследственная тюрьма была прямо-таки приспособлена для пыток. Когда-то здесь, в монастыре, обитали монахи-схимники и специально для аскетического образа жизни кельи-щели строили с расчетом, чтобы в них можно было только заползти: ни встать, ни сесть. Били тут резиновыми жгутами, вырезанными из протекторов, от каждого такого удара мясо сползало с костей. Скажем, Евдокимову "выдрали всю задницу", как пугали на допросах Фомина. Но Фомин держался стойко, как, в общем-то, и подобало "стальному дзержинцу" В гражданскую он дважды побывал у белых под расстрелом. Один раз под ложным, другой бежал. Третий угодил под ложный расстрел уже в Сухановке, куда все же угодил из-за строптивости и нежелания принять "по-человечески" условия "обвинения", а именно выбрать по вкусу любую "разведку" – от японской до английской. В Сухановке его нещадно избивали тяжелыми жгутами, но все допросы сводились опять-таки "к работе в иностранных разведорганах". О Кирове за все годы истязаний и пыток не был задан ни один вопрос. Как если бы Сталин на Малокаменных островах не возложил на него "ответственности за убийство перед всем народом"... Доведенного до исступления Фомина (он начинал рыдать при виде резиновых бичей), несмотря на отказ признать вину, приговорили к двадцати годам заключения с дальнейшей ссылкой и отправили в лагеря Карелии, где он находился в заточении все военные годы вплоть до назначения на должность министром уже МВД Сергея Круглова. Круглов оказался человеком с собственными взглядами. В Ленинграде он в молодости возглавлял чекистскую комсомольскую организацию, над которой шефствовал Фомин, и проникся большим уважением к чекисту старой школы. Получив полномочия министра, Круглов потихоньку начал наводить справки о судьбе Фомина и нащупал его след к середине сороковых годов. Тяжело больной Фомин тянул срок на карельских лесоповалах. Сначала Круглов постарался создать для своего прежнего наставника условия содержания помягче, а потом и вовсе подвел его под "актировку". Освобожденный медкомиссией по состоянию здоровья, Фомин оказался в сложном положении. Тогда действовала административная статья "минус100". В 100 городах проживание после освобождения категорически запрещалось! Круглов и здесь пришел на помощь. Фомин получил работу директором леспромхоза и начал потихоньку выезжать за пределы Карелии. В исключительном порядке ему разрешили раз в год посещать Кисловодск и Минеральные Воды и, самое поразительное, в момент проезда через Москву Круглов оставлял его на сутки лично своим гостем. В 1947 году в один из таких проездов он посетил нашу семью. С отцом Фомин был хорошо знаком по Северному Кавказу, где одно время Котляр С.О. возглавлял Терский окружком, Фомин был там же представителем ВЧК. Второй раз Фомин пришел в наш дом уже осенью 1949 года, когда в Москве шли повальные аресты и вокруг отца сжималось кольцо неотвратимой судьбы. Словно чувствуя, что его ожидает, отец проговорил с Фоминым всю ночь и получил ценные рецепты, как можно уцелеть в мрачной мгле сталинских лагерей. В конце 1949 года отца арестовали, и летом 1950 года Фомин пришел к нам в уже опечатанную квартиру, где мы ютились на небольшом клочке площади, без имущества и средств к существованию. 1956-й - год массовой реабилитации. Фомин был одним из первых, кто был очищен от скверны и получил право на жизнь в Ленинграде. Он тут же приступил к работе над своей знаменитой книгой, и неизвестно, чем закончилась его жизнь, если бы в нее снова ураганом не ворвался кировский вопрос. Хрущев, объявивший войну культу Сталина, решил выстроить строгую диаграмму истории сталинских преступлений для чего ему потребовалось увязать убийство Кирова со всеми последующими процессами. Была создана спецкомиссия по этому вопросу, возглавляемая Шатуновской, похожей по одержимости на современную Новодворскую. Именно Шатуновской было поручено обеспечить прямые доказательства участия Сталина в убийстве ленинградского секретаря. Однако, кроме личной уверенности в том, что Киров - жертва вождя, Шатуновская никакими фактами не располагала. Как известно, документов нет, а уверенность, основанная на логических доводах, далеко не правовая основа. И в этот момент Суслову, надзирающему за подготовкой политического перелома в стране, докладывают о Фомине. Фомина приглашают в ЦК к Суслову, и тот принимает его в течение нескольких часов. Затем весть о человеке, прямом свидетеле выстрела в Смольном, доходит до Хрущева, Козлова, тогдашнего секретаря Ленинградского обкома и, конечно же, Шатуновской. На Фомина возлагают надежду, что наконец-то он прольет свет на тайну тридцать четвертого. Но упрямый Фомин твердо стоит на своем: "Возможно, Сталин и был причастен к покушению, но фактами, подтверждающими эту версию, я не располагаю. Николаева у меня отняли через сутки, и докопаться до корней преступления я не успел!". Фомина упрашивают изменить позицию. В Ленинграде Фрол Козлов приглашает Фомина в секретарский особняк, знакомит его с подругой жены, и она становится женой Фомина, который к тому времени овдовел. В домашней обстановке Фомина усиленно уговаривают помочь комиссии подготовить концепцию убийства Кирова для известного письма Хрущева партии. Но Фомин ехидно замечает, что у Кирова дом не охранялся милиционером, как у Козлова, и продолжает настаивать на своем: "Таких доказательств у меня нет, а врать не умею". Как говорил Фомин, им руководило не желание защищать Сталина, а преданность принципу правовой справедливости. Фомин принадлежал к той когорте старых большевиков, которые были привержены, по их убеждениям, правдивым идеалам. Во времена Хрущева повеял первый волюнтаристский ветерок, во времена ельцинской демократии он превратился в ураган фальсификаций в угоду политическим выгодам, часто оборачивающимся кривдами. Когда Хрущеву доложили об упрямом Фомине, не пожелавшем очернить себя в угоду искажению исторического факта, разъяренный первый секретарь обозвал его "старым дураком" и велел лишить генеральской пенсии, оставив только персональную старого большевика. Материальное положение Фомина сразу пошатнулось. Это и послужило причиной к нашему тесному сотрудничеству. В это время вернулся реабилитированный отец из спецлага МГБ в Абезе, под Интой. И они с Фоминым теперь разговаривали на равных. Два опытных зека знали истинную цену вещам. Фомин мне предложил соавторство, и мы опубликовали десятки очерков, которые совершили шествие почти по всем периодическим изданиям Советского Союза. По одному из них Маклярский, автор фильма "Подвиг разведчика", начал готовить сценарий для Рижской студии. Чтобы развить успех, Фомин перебрался из Ленинграда в Москву в дом на Садовой-Черногрязской. Мы внесли предложение в "Политиздат" написать брошюру под названием "Выстрел в Смольном". В то время директором был Сиволобов, в юности ленинградец, знавший Фомина. Он с интересом отнесся к предложению и попытался добиться его утверждения в десятом подъезде здания на площади Ногина, где помещался идеологический отдел ЦК КПСС, но, как посетовал в беседе с нами главный редактор издательства Тропкин, наше предложение не "поддержали". Из чего, конечно, тоже можно сделать некоторые выводы. А можно, впрочем, их и не делать. Потому что и то, и другое имеет право служить мотивом для дальнейших рассуждений.   
                                                                                                                   Эрик КОТЛЯР.
29.12.1998, Московская правда
Записан
Zema
Гость
« Ответ #8 : 23 Мая 2011, 17:47:58 »

Александр Хинштейн
 Тайны Лубянки


Поскольку Фомин в нашей истории больше не появится, об этом человеке надо сказать особо.
 Профессиональный чекист Федор Фомин мало известен широкой публике, хотя и был он участником многих исторических событий. И тем не менее – бьюсь об заклад – не найти в нашей стране такого человека, который его не знал бы. Точнее, персонажа, списанного с Фомина.
 Подобно Слащову, он тоже оказался прототипом всесоюзно известного героя. Правда, факт этот не известен никому, кроме авторов легендарного фильма о красном разведчике Павле Кольцове…
   Пал Андреич, Вы шпион?… 
 Если бы не Штирлиц, не было бы в России киногероя популярнее, чем Павел Андреич Кольцов; о нем бы, адъютанте Его Превосходительства, а вовсе не о штандартенфюрере СС слагал бы народ анекдоты.
 Они появились на экране почти одновременно. Соломин и Тихонов: два героя, два разведчика, два хладнокровных красавца – наш ответ Джеймсу Бонду. Улицы пустели, когда сериалы эти шли по телевизору, падала до нуля преступность, потому что жулики тоже любили шпионские саги.
 «Пал Андреич, вы шпион?» – «Видишь ли, Юрий…»
 Особый романтический флер истории «адъютанта» придавало то, что в основу фильма (а точнее одноименного романа, написанного И. Болгариным и Г. Северским) положены были реальные события. Об этом любознательный телезритель без труда мог узнать из многочисленных аннотаций. Называлось и имя прототипа Кольцова: Павел Макаров. Именно этот человек якобы был внедрен Лубянкой в самое сердце Добровольческой армии. И хотя подвиги, совершаемые на экране Павлом Кольцовым, мало походили на то, что сделал Павел Кольцов в реальности, слава супершпиона Гражданской войны надолго закрепилась за ним…
 Даже такое солидное исследование, как многотомные «Очерки истории российской внешней разведки», называет Павла Макарова в числе лучших разведчиков ХХ века. Его судьбе посвящена целая глава 2-го тома очерков.
 Правда, авторы сразу оговариваются: «Свидетелей и основных действующих лиц этой необычный истории давно нет в живых, не сохранилось и каких-либо документальных материалов».
 Подождите, но откуда тогда взялась уверенность, что Макаров – это Кольцов, да и что вообще человек такой существовал на самом деле? Единственное доказательство тому – записки самого Макарова, вышедшие в 1929 году и переизданные лишь однажды – 45 лет назад.
 Я внимательно проштудировал эти воспоминания, давно уже ставшие библиографической редкостью. С историей кино-адъютанта роднит их немногое. Судите, впрочем, сами…
 Сын железнодорожного стрелочника и прачки (почти как в дворовой песне: сын поварихи и лекальщика…) Павел Макаров родился в 1897 году в рязанском городке Скопино. Когда пришел срок – был призван в солдаты. Окончил 2-ю Тифлисскую школу прапорщиков, но в действующую армию попасть не успел.
 Наступает февраль 1917-го. Армия трещит по швам, и в этой неразберихе Макарова назначают командиром стрелковой роты и отправляют на Румынский фронт. В первом же бою его ранят. Макаров получает отпуск и желает присоединиться к трудовому народу, но вместо этого в Мелитополе случайно натыкается на части дроздовцев. Признаться в симпатиях к большевикам равносильно самоубийству, и Макаров выдает себя за офицера, уверяя, будто за доблесть на фронте представлен к штабс-капитанскому чину. С этого момента похождения Макарова начинают походить на приключения Жиль Бласа.
 Его представляют будущему генералу Дроздовскому 26 и прикомандировывают к штабу. Вместе с дроздовцами он идет на Дон, участвует в захвате Ростова, однако все мысли его об одном – как послужить революции. В Бердянске, встретив старого своего знакомого большевика Цаккера, Макаров просит сообщить в севастопольский ревком о своем внедрении в стан белых. Он знает, что в ревкоме работает его родной брат – кристальный большевик Владимир.
 Тем временем Дроздовский умирает от ран. Новым начальником дивизии становится генерал Май-Маевский 27 .
 Как и всякая новая метла, Май-Маевский принимается менять штабную команду, и Макарову удается втереться к нему в доверие. Он не брезгует даже наушничеством, регулярно передавая генералу разговоры офицеров о его персоне, и в итоге Май-Маев-ский предлагает ему место своего личного адъютанта.
 («Работа эта не представляла ничего сложного, – скромно указывает Макаров, – но я боялся своей малограмотности».)
 Как мы помним по фильму, служба в штабе позволяла красному разведчику Кольцову постоянно добывать важнейшую информацию, и что не менее важно – передавать ее в Центр. С помощью Кольцова был ликвидирован антисоветский заговор (т. н. «Киевский центр», который должен был накануне белого наступления уничтожить склады с оружием и продовольствием), раскрыта многочисленная агентура белогвардейской контрразведки, в числе которой оказался и начальник оперативного отдела штаба Южного фронта. В финале картины Кольцов лично пускает под откос подаренный союзниками бронепоезд и тем спасает от уничтожения взятую в кольцо красную группировку Якира.
 В действительности ничего подобного не было и близко. При всех потугах автора максимально показать себя с героической стороны, особо похвастаться ему нечем. На счету Макарова всего лишь пара незначительных «подвигов». Он, скажем, оговаривает перед командующим начальника конвоя князя Мурата, садиста и палача, и генерал в сердцах отправляет того в окопы, где Мурат и погибает. («В тот день, – пишет Макаров, – я поздравил себя с новым успехом».) И освобождает из плена группу арестованных офицеров-дезертиров, выпуская их на свободу.
 Связи с Центром у него нет, а без связи он беспомощен, как младенец. Что толку от близости с генералом, если даже та нехитрая информация, которая попадает к Макарову, бесполезно оседает в его памяти.
 Летом 1919-го Макаров едет в Севастополь и находит своего брата Владимира, секретаря подпольного горкома партии. Павел устраивает брата в ординарцы к командующему, выдав его за унтер-офицера. Но и это не приносит особой пользы: у Владимира тоже нет связи с Киевом. Единственное, что делают они – копируют секретные штабные сводки, и на основе их готовят и распространяют по городу листовки.
 Так продолжается полгода. В январе 1920-го морская контрразведка арестовывает Владимира Макарова. Через день, прямо в кабинете командующего, берут и самого адъютанта, однако ему удается бежать из тюрьмы…
 Такова подлинная история прототипа Павла Кольцова. Впрочем, подлинная ли? В этой и без того весьма скромной истории хватает и преувеличений, и фантазии (а чего еще ждать от авантюриста-мистификатора, если он умудрялся водить за нос даже белых генералов). Конечно, преувеличений этих могло быть и больше, но не стоит забывать: воспоминания «адъютанта» увидели свет в 1929-м, когда описываемые в ней события были еще слишком свежи. Потяни Макаров еще хотя бы лет десять, большинство свидетелей – тех, кто мог бы поймать его на вранье – никакой опасности бы уже не представляло. Но, видимо, он слишком торопился. Надо было скорее заявить о своих заслугах перед революцией.
 Только заслуги эти его не спасли. В январе 1937-го Павел Макаров был арестован. Инкриминировали ему как раз то, что прежде возносил он на щит: службу в белой армии.
 В архивах Службы безопасности Украины сохранились протоколы макаровских допросов. Вкупе с книжкой читать их крайне занимательно: получается этакий контрастный душ.
 «Сколько раз вы находились в боях?» – спрашивает Макарова следователь. «Два раза, третий раз симулировал ранение в ногу, что дало мне возможность выбыть из строя и получ(ить) отпуск».
 «Как же так? Ранее вы говорили, что вы в бою были ранены?» – «Ранение я писал для книги, – откровенно признается Макаров, – а для следствия я показываю правильно».
 Так вот, оказывается, в чем дело. Просто существуют две правды. Одна – истинная. Вторая – книжная, когда не зазорно приукрашивать, преувеличивать, привирать; лишь бы вышло красиво.
 Но в симферопольской тюрьме НКВД не до красивостей. И Макаров вынужден признавать: «Ничего полезного для революции я не сделал,… барахтался, как муха в паутине».
 «Почему вы не связались с харьковским подпольем?»
 «Мне это было невозможно и рискованно, как адъютанту Май-Маевского. Брат Владимир пытался связаться, но ему также не удалось».
 «Могли вы с братом уничтожить головку белогвардейского командования?»
 «Несколько генералов можно было убить, Май-Маевского и других. Но брат от этого отказался, говоря, что вместо одного генерала будут другие». (К моменту ареста Макарова, его брат давно уже был расстрелян белыми: на мертвых очень удобно валить. –  Прим. авт .)
 «Почему вы не пытались создать подпольные революционные группы в войсках белой армии?»
 «Этого было сделать невозможно, потому что при штабе находились преданные белогвардейцы».
 «Начинающий и полностью изолированный от своих конспиратор-одиночка» – так назвал себя сам Макаров на допросе, более напоминающем сеанс душевного стриптиза.
 Выйдя на свободу (его выпустят в 1939-м, во время короткого потепления), об этих признаниях он забудет напрочь. В аннотации ко второму изданию книги, явно не без его участия будет написано: «В 1919 году П. В. Макаров проник в штаб белогвардейской армии для организации подпольной борьбы против врага».
 Скромность, вообще, не была его отличительной чертой. В Отечественную он партизанил в родной Таврии, командовал отрядом. А после победы захотел стать Героем Советского Союза. С его подачи группа бывших партизан забросала ходатайствами Верховный Совет и ЦК, но, как рассказывал мне один из авторов «адъютанта» Игорь Болгарин, КГБ организовал проверку, и на поверхность всплыла масса неприятных для Макарова фактов. Его якобы хотели даже отдать под суд за мошенничество, но пожалели…
 Именно Игорь Болгарин впервые и поведал мне, что основным прототипом Кольцова был не Макаров, а именно Федор Фомин. С Макарова авторы романа и киносценария списали лишь основную канву, саму сюжетную линию. Большая же часть похождений Кольцова – взята из жизни Фомина. Да и сам характер героя списан с него.
 В этом нетрудно убедиться, если прочитать воспоминания Фомина. Многое из того, что описывает он, нашло отражение в фильме, а едва ли не в каждой главе встречаются знакомые с детства фамилии. Есть здесь и заговорщики Сперанские, и белогвардейский агент Бийский, и внедренный в красный штаб военспец Басов.
 «Работая над книгой и фильмом, – вспоминает И. Болгарин, – мы часто встречались с Фоминым. Его рассказы, воспоминания легли в основу написанного».
 Не одна только экранная жизнь надолго, неразрывно связала Макарова с Фоминым. У них и без того было много общего. Оба прошли военными дорогами Крыма. Оба сидели. Обоих судьба сводила со Слащовым (Макаров писал о генерале презрительно, называл кокаинистом и неврастеником).
 Окончательно примирила их, а примирив, объединила – смерть. Павел Макаров и Федор Фомин умерли в один и тот же год: в 1970-м. Это было через год после выхода фильма о Павле Кольцове…
Записан
Alex
Глобальный модератор
Полковник
*****
Offline Offline

Сообщений: 2587


« Ответ #9 : 23 Мая 2011, 19:57:54 »

Уважаемый Zema
Спасибо. Замечательный и хорошо подготовленный материал,подкрепленный  интересными фактами
из различных  источников,что на мой взляд  дает возможность читателю составит собственное представление о деятельности и жизненном пути  Ф.Т.Фомина. 
Записан
Страниц: [1] 2 3 Вверх Печать 
« предыдущая тема следующая тема »
Перейти в:  


Войти

Powered by SMF 1.1.20 | SMF © 2006-2008, Simple Machines
Перейти на корневой сайт МОЗОХИН.RU